«АЛМАЗ-З» («САЛЮТ-5»)

В январе 1975 года началась подготовка к экспедициям на будущую станцию. К тренировкам приступили три экипажа: два старых (Борис Волынов и Виталий Жолобов, Вячеслав Зудов и Валерий Рождественский) и один вновь сформированный (Виктор Горбатко и Юрий Глазков). В марте к ним присоединился экипаж Владимира Козельского и Владимира Преображенского, а в сентябре еще один — Анатолия Березового и Михаила Лисуна. В мае 1976 года все пять экипажей завершили подготовку, три первых получили комплексные зачеты и улетели на Байконур. Госкомиссия приняла решение, что в первую экспедицию сроком шестьдесят суток пойдут Борис Волынов и Виталий Жолобов, а дублировать их будут Вячеслав Зудов и Валерий Рождественский.


Двадцать второго июня 1976 года была запущена орбитальная станция военно-прикладного назначения «Алмаз-3» (№ 103), получившая в открытой печати название «Салют-5». Первая экспедиция в составе командира полковника Бориса Волынова и подполковника-инженера Виталия Жолобова стартовала 6 июля на корабле «Союз-21» (№ 41). Через день Волынов вручную состыковал «Союз-21» с «Салютом-5», поскольку система сближения и стыковки «Игла» опять дала сбой. Экипаж перешел на станцию и приступил к выполнению программы.
Далеко не все получалось сразу, и космонавтам приходилось наверстывать упущенное в личное время, часто за счет часов сна. Понятно, что накапливалась усталость, росло нервное напряжение. Однажды произошла нештатная ситуация, которая многое изменила в программе полета. Борис Волынов вспоминал: «Когда мы находились в тени Земли, неожиданно взвыла сирена, погас свет — и мы оказались в кромешной темноте. Выключилось все, вплоть до регенерационной установки. А это значит, что кислород не вырабатывается и можно рассчитывать лишь на тот, что находится в объеме станции. Полная темнота, ничего не понимаем — где верх, где низ, и только воет сирена. В таких стрессовых условиях требовалось действовать расчетливо, четко, не поддаваясь панике. Мы нащупали пульты <…>, выключили сирену и впервые восприняли тишину космоса. Было такое впечатление, что находишься в мертвом городе. <…> Это ощущение не для слабонервных. Наверное, так чувствуется бездна. Мы зашифрованно передали на Землю, что на борту авария. Но двусторонней связи не было, и Земля ничем не могла помочь, а нам надо было выяснить самим, насколько серьезна ситуация. Возможно, это разгерметизация! К счастью, этого не произошло. Самым трудным было оживить станцию, включить жизненно важные системы. <…> В конце концов работоспособность станции была восстановлена полностью, но в результате стресса через несколько дней у Виталия начались сильные головные боли, не снимаемые никаким лекарством. Затем у него появились проблемы со сном. Он перестал заниматься на бегущей дорожке, все меньше работал, чаще плавал по станции в расслабленном состоянии. <…> Мне приходилось одному выполнять обязанности двоих. <…> Мы не сразу сообщили на Землю о сложившейся ситуации, а попытались сами исправить положение. Я думал, что с помощью имеющихся средств смогу восстановить работоспособность Виталия. Мы использовали все, что было в бортовой аптечке, но ничего не помогало. <…> Я предложил Виталию сообщить о своем состоянии по закрытому каналу, ведь лучше его самого никто не мог объяснить, что с ним происходит. Он доложил».
К сожалению, меры, предпринятые по совету медиков, желаемого облегчения не дали: состояние здоровья Виталия Жолобова ухудшалось. Двадцать третьего августа после переговоров Бориса Волынова с одним из руководителей программы Германом Титовым было принято решение о досрочном прекращении полета. На следующий день Волынов «упаковал» Жолобова в скафандр, пристегнул его к ложементу в спускаемом аппарате, потом оделся сам и занял место командира. Расстыковаться получилось только со второй попытки — из-за временного сдвига экипаж «Союза-21» приземлился в запасном районе, в темное время суток, что затруднило его поиски. Сама посадка получилась далеко не мягкой. Под порывами ветра спускаемый аппарат раскачался на стропах парашюта и в момент срабатывания двигателей мягкой посадки находился под углом к поверхности в семи метрах в стороне, поэтому упал ребром, подпрыгнул, пролетел еще три метра, ударился о землю, отскочил и опять упал. Виталий Жолобов описывал эту посадку так: «Ощущение было такое, словно мы со всего размаху хлопнулись задом на твердый грунт. У командира лопнул шнур от шлемофона, а от бортового журнала, который я держал, в руках осталось лишь несколько страниц».
Остановившись, спускаемый аппарат завалился набок. Борис Волынов открыл люк и вылез наружу на четвереньках. Позднее он вспоминал: «Первое, что ощутил после приземления, запах земли и хлеба. Запах, который не чувствовал давно. Какое же это счастье — жить!» Космонавту казалось, что он в хорошей физической форме: он выпрямился, встал, но тут же рухнул навзничь — не держали ноги. В этот момент послышался голос бортинженера, который просил помочь ему. Виталий Жолобов не мог выползти, зацепившись скафандром за металлическую часть корабля. Борис Волынов вернулся в аппарат и потянул товарища наружу: первая попытка вызвала короткое замыкание со снопом искр, вторая оказалась более удачной.
Так 24 августа 1976 года завершилась первая экспедиция на «Алмаз-3». Космонавты возвратились на Землю, не долетав 11 суток до конца 60-суточного срока. Медицинская комиссия тщательно обследовала космонавтов и пришла к заключению, что наблюдавшийся в полете синдром стал результатом психологической перегрузки, нарушения режима тренировок и недостаточной поддержки с Земли. И еще одно — космонавты, знавшие Бориса Волынова по деятельности в отряде, отмечали его педантичность, бескомпромиссность, суровый нрав и высокую требовательность к окружающим. Можно предположить, что эти качества, одобряемые на Земле, в условиях замкнутого пространства создали сложный психологический климат, который стал невыносимым для Виталия Жолобова.
В то время к очередному полету на станцию продолжали готовиться четыре экипажа: Вячеслав Зудов и Валерий Рождественский, Виктор Горбатко и Юрий Глазков, Владимир Козельский и Владимир Преображенский, Анатолий Березовой и Михаил Лисун. Несмотря на заключение Госкомиссии о чисто психологических причинах срыва программы экипажем «Союза-21», у некоторых конструкторов возникли подозрения, что на космонавтов подействовали токсичные частицы, выделяемые отделочными материалами станции при нагреве. Они решили провести прямые исследования состава атмосферы на станции, которую включили в программу полета, снабдив экипаж специальной химической лабораторией. В случае обнаружения повышенной токсичности экипаж должен был воспользоваться противогазами. Кроме того, предстояло произвести сложный технический эксперимент: вручную разгерметизировать станцию и протестировать систему ее аварийного наддува, произведя таким образом замену атмосферы.
Четырнадцатого октября 1976 года стартовал корабль «Союз-23» (№ 65), на борту которого находился экипаж в составе командира подполковника Вячеслава Зудова и подполковника-инженера Валерия Рождественского. Однако выполнить программу полета этому экипажу не было суждено. Уже в следующие сутки на этапе дальнего сближения с «Алмазом-3» в зоне гашения боковой скорости проявились большие колебания сигнала радиотехнической системы сближения и стыковки «Игла». Система управления, пытаясь погасить мнимые отклонения «Союза» от штатной траектории, включала и выключала двигатели причаливания и ориентации корабля, что вело к еще большим отклонениям. Космонавты не сумели адекватно оценить ситуацию, никак не отреагировав на колебания корабля вокруг продольной оси и сверхнормативный расход рабочего тела. Проблему заметила наземная группа управления. Дальность не позволяла перейти на ручное сближение, тем более что колебания параметров «Иглы» могли повлечь за собой ошибочные действия экипажа. Группа приняла трудное решение отказаться от сближения. Экипажу дали команду не переходить на ручное управление и возвращаться на Землю.
Однако испытания, выпавшие на долю экипажа «Союза-23», на этом не закончились. Садиться пришлось глубокой ночью при снежном буране. Вячеслав Зудов вспоминал: «Нам дана команда на посадку. До чего же было обидно, столько лет подготовки! И мы еще тогда не знали, что это наш первый и последний полет в космос. А дальше события развивались, как в детективе. Это в середине-то октября: мороз за минус двадцать градусов, пурга. В иллюминаторы ничего не видно. Шлепок, не похожий на удар о землю. Не удавалось понять, почему нас болтает; может, мы где-то в море? Это мы только позже поняли, что приводнились на довольно большое озеро Тенгиз. Отстреливается основной парашют, и следом за ним — рывок <…> и выходит запасной парашют и переворачивает спускаемый аппарат „с ног на голову“, и мы оказываемся в этом шарике вниз головой. С трудом, с помощью друг друга нам удается стянуть с себя скафандры. <…> Мы ждем спасателей, еще не зная, где мы приводнились, так как все системы связи под водой. Но и спасатели не знают, где мы и что с нами, так как посадка нештатная, пурга, темно. Вертолеты в такую погоду не поднимаются, а вездеходы не знают, где нас искать. Постепенно наше жилище охлаждалось как снаружи, так и изнутри. Все стало покрываться изморозью, а на нас были только спортивные шерстяные костюмы и шерстяные шапочки. Сколько еще нам предстоит находиться в таком положении, мы не знали. Да и система регенерации не беспредельна. Стали в целях экономии ее отключать, голову в иней — и хоть недолго, но не дышали. Буря утихла к утру. Поисковики определили место нашего нахождения, да и мы уже знали, что приводнились на озеро».
Главной проблемой стала высокая соленость озера Тенгиз: оно практически не замерзает даже при сильном морозе, покрываясь шугой. В таких условиях эвакуировать спускаемый аппарат можно исключительно вертолетом. Как только над Тенгизом появились первые проблески рассвета, к спускаемому аппарату были доставлены аквалангисты. С космонавтами наладили связь, хотя она оставалась неустойчивой. После нескольких безуспешных попыток аквалангистам удалось прицепить трос, но грузоподъемность вертолета «Ми-8» не позволяла поднять его в воздух.
«После одиннадцати часов пребывания в спускаемом аппарате, — рассказывал Вячеслав Зудов, — нас подцепили тросом к вертолету и потащили волоком по воде и трясине к берегу. <…> Вот это, по-моему, один из самых незабываемых эпизодов моей космической жизни. Но самое примечательное в том, что в отряде был единственный моряк-водолаз — Рождественский. И нас именно с ним угораздило приводниться. Это пока что единственный случай в истории отечественной космонавтики».
К сожалению, приземление в столь экстремальных условиях имело и трагические последствия: курировавший операцию спасения подполковник КГБ Юрий Дерябин отдал свой полушубок одному из космонавтов, сильно простудился и через некоторое время умер.
Разбор ситуации выявил ряд серьезных недостатков в организации службы поиска и спасения. Вылет группы задержался. На некоторых вертолетах отсутствовали плавсредства, поскольку никто не подумал, что придется работать на воде. По итогам был подготовлен доклад с перечислением всех недостатков, выявленных в ходе операции на озере Тенгиз, и на его основе было решено создать в Центре подготовки космонавтов «Самостоятельное отделение испытаний средств аварийного спасения, приземления, эвакуации и подготовки космонавтов к действиям после вынужденной посадки в экстремальных условиях различных климатогеографических зон».
После фиаско «Союза-23» программу второй экспедиции было поручено выполнять дублерам: полковнику Виктору Горбатко и подполковнику-инженеру Юрию Глазкову. В свою очередь, их дублерами назначили Анатолия Березового и Михаила Лисуна. Новая экспедиция должна была продолжаться 16,5 суток, а ее программа включала, помимо исследований атмосферы станции, эксперимента по наддуву и работы с разведывательной фотоаппаратурой, некоторые ремонтные операции. На расследование причин неудачной стыковки «Союза-23», устранение этих причин, а также на подготовку потребовалось почти четыре месяца.
Седьмого февраля 1977 года корабль «Союз-24» (№ 66) вышел на заданную орбиту и устремился к станции «Алмаз-3».
«Стыковка была сложной, — вспоминал Виктор Горбатко. — Во-первых, стыковались мы ночью. Во-вторых, прибор, помогавший нам определять боковые скорости, которые мы должны были погасить до нуля, начал некорректно работать. Мы пошли на сближение. На расстоянии 300 метров я переключился на ручное управление и пошел на стыковку. Смотрю — прибор показывает одно, а визуально станция отворачивается в другую сторону. И что делать, чему верить? Было принято решение — зависнуть на 70 метрах, выключить приборы и идти на стыковку под визуальным контролем. Напряжение огромное. Мне показалось, что я как на 70 метрах вдохнул, так, пока не состыковался, не выдыхал. Состыковались, выровняли давление, но люки открывать нам запретили. Мы ушли на „глухие“ витки и до утра оставались в корабле».
На следующий день Виктор Горбатко и Юрий Глазков надели противогазы и открыли проход в станцию. Первым в темноту устремился Глазков и с помощью специального насоса и индикаторных трубок провел анализ атмосферы. В то же время Горбатко снял противогаз и принюхался. Никакого неприятного запаха он не заметил, о чем сообщил на Землю. Станция была полностью реабилитирована.
Менять атмосферу в таком случае не было необходимости, но, раз уж аппаратура для наддува «Алмаза» сжатым воздухом при разгерметизации (например, в случае гипотетической атаки со стороны вероятного противника) была сконструирована и доставлена, решили ее испытать. Двадцать первого февраля Виктор Горбатко занял место за главным пультом, а Юрий Глазков со специальной панели управления наддувом открыл клапаны — воздух со свистом начал покидать станцию.
«Когда открыли клапаны сброса воздуха и клапан для наполнения атмосферы, — вспоминал Виктор Горбатко, — поднялся страшный гул. Было такое впечатление, что станция разорвется. Звуковой эффект был таким, как будто находишься внутри катящейся металлической бочки». Процесс продолжался несколько минут, в течение которых на «Алмазе» поддерживалось определенное давление: по расчетам, этого времени должно было хватить экипажу для эвакуации в «Союз». Оба космонавта контролировали происходящее и были готовы вмешаться в случае отказа автоматики. Примечательно, что Горбатко и Глазков проводили столь опасный эксперимент без скафандров!
Выполнение программы полета шло своим чередом. Горбатко и Глазков снимали фотокомплексом «Агат» объекты на территории СССР и других стран, проявляли фотопленки, сканировали нужные кадры и передавали их по радиоканалу на Землю. С помощью 80-кратного телескопа наблюдали аэродромы, определяя типы самолетов. Как и в предыдущих экспедициях на «Алмазы», режим сна и бодрствования оказался скомкан: космонавтам приходилось просыпаться, когда станция пролетала над объектом, снимать его, а потом вновь пытаться уснуть — и так несколько раз за ночь в течение многих суток. Отснятые фотопленки складывали в возвращаемую капсулу. Незадолго перед возвращением Горбатко и Глазков начали готовить ее к спуску на Землю.
Двадцать четвертого февраля 1977 года космонавты надели скафандры, заняли места в «Союзе», задраили люки, стравили давление между стыковочными узлами и приготовились к расстыковке. И тут из ЦУПа поступила команда вернуться на станцию. Почему продлили полет, экипажу не сказали, и только на Земле космонавты узнали, что спуск был перенесен из-за плохой погоды, — очевидно, прошлые инциденты научили командование более трепетно относиться к метеоусловиям.
На следующий день, 25 февраля, наконец-то поступил приказ возвращаться. Космонавтов предупредили, что в расчетном районе посадки дует сильный ветер, поэтому Виктор Горбатко предусмотрительно нажал кнопку отстрела стренг парашюта в момент срабатывания двигателей мягкой посадки. И все-таки спускаемый аппарат несколько раз подпрыгнул, прежде чем лечь набок на неглубоком снегу. Космонавты какое-то время ждали появления спасателей, но не было слышно ни голосов, ни шума вертолетных двигателей. Висеть в ремнях кресел было невмоготу, поэтому космонавты решили взять инициативу в свои руки. Освободившись от ремней, Юрий Глазков буквально вывалился из ложемента и упал на командира. Потом открыл люк и выбрался наружу. Спасатели задерживались, и, ожидая их, космонавты изрядно продрогли. Стали готовиться к выживанию, то есть доставать и распаковывать блоки носимого аварийного запаса «Гранат-6», радиосигнальные и светосигнальные средства, отстегнули укладки с полетными и теплозащитными костюмами. Между тем эфир молчал. Только через час к спускаемому аппарату подъехала «Голубая птица» — поисково-эвакуационная машина высокой проходимости. Спасатели на руках донесли космонавтов до ее теплого салона.
Двадцать шестого февраля от станции «Алмаз-3» («Салют-5») отделилась баллистическая капсула, которая доставила на Землю отснятые фотопленки. Станция продолжила полет в автоматическом режиме. С марта к полету по программе третьей и последней экспедиций продолжили подготовку два сформированных экипажа. Полет намечался на второй или третий квартал 1977 года, но возникла проблема с «Союзом». Получилось, что из-за отказа «Иглы» на «Союзе-23» все три корабля, изготовленных для запланированных экспедиций, уже использованы. Дополнительно заказали корабль № 67, но его подготовка отняла слишком много времени.
Пятого марта и 15 апреля были проведены коррекции орбиты «Алмаза», позволявшие ему принять новую экспедицию. В июне стало ясно, что на поддержание орбиты до возможной даты запуска корабля № 67 потребуется практически все топливо станции — она может оказаться неуправляемой во время стыковки и в ходе совместного полета, а это лишает экспедицию смысла. Посему в июле 1977 года эксплуатацию станции «Алмаз-3» («Салют-5») решили прекратить. Восьмого августа 1977 года, после 412 суток орбитального полета, она была затоплена в Тихом океане.